– А Мария... у нее все в порядке? По-прежнему живет в Испанском Рифе и поет в этом клубе... как его, «Каравелла»?

Мэннинг, кивнув, вынул из-за пояса сверток и бросил его на столик, где лежали карты.

– Вот письмо от Марии. Как дела у ее матери?

– Не очень хорошо, амиго, – со вздохом ответил Санчес. – Но не говори об этом. У Марии и так забот хватает. – Он извлек из кармана замызганный конверт и передал его Мэннингу. – Старуха нацарапала ей. Ясное дело – тут написано, что все прекрасно. Ей хочется убедить в этом Марию во что бы то ни стало.

– Неужели нет никакой возможности увезти ее?

– Нет. Да и здоровье не позволит. – Санчес похлопал Мэннинга по плечу. – Может, на следующий год дела пойдут лучше, а? Тогда ты сможешь вернуться. Опять займешься бизнесом, который у тебя украли. И Мария окажется дома. Все встанет на свои места.

Мэннинг покачал головой:

– Ничто не стоит на месте, Санчес. Все меняется.

– Может, ты и прав. – Старик вздохнул и снова пожал руку Мэннингу. – Иди с Богом, амиго, и скажи Марии, чтоб была осторожна. На прошлой неделе двоих наших ребят убили в Гондурасе: их застрелили прямо на улице. У Фиделя руки длинные.

– На Кубе его могут считать хоть Богом во плоти, а в Нассау Кастро наверняка засадили бы в дурдом, – усмехнулся Мэннинг и стал спускаться по лесенке. – Увидимся через месяц.

Когда он вновь ступил на палубу своего судна, появился Моррисон в сопровождении Сета. Американец приостановился, чтобы закурить сигарету. В это время «Бонавентура» развернулась и направилась в открытое море. На корме было написано ее название и порт, откуда вышло судно.

– Гавана? – изумился Моррисон. – Я и не знал, что кубинские суда заходят так далеко на север.

– Приходится – ради тунца и ваху, – объяснил Мэннинг. – После революции они могут рассчитывать только на свои лодки. На их островах особенно не разживешься. У кубинских властей есть омерзительная привычка: во имя революции они прибирают к рукам все, что им понравилось.